Античная литература в переводах на русский и другие языки. Античная литература в переводах на русский и другие языки Анализ стихотворения Бродского «Письма римскому другу»

Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.

Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.

Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных —
лишь согласное гуденье насекомых.

Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он – деловит, но незаметен.
Умер быстро – лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.

Рядом с ним – легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.

Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.

И от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники – ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.

Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела —
все равно что дранку требовать от кровли.

Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я – не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.

Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
«Мы, оглядываясь, видим лишь руины».
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им…
Как там в Ливии, мой Постум, – или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?

Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще… Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.

Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.

Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.

Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.

Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.

Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке – Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.

Видно, шестистопный хорей стихотворения Бродского не отпускает... Интернет переполнен подражаниями, пародиями или, по удачному выражению, римейками. Выбрала три лучших (на мой взгляд).

1.Не знаю даты
АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ
Ответ римского друга

Целый день брожу по улицам, глазея.
В Риме осень. Все мертво. Все одичало.
Туча черная висит над Колизеем,
Неизвестно, что бы это означало?
Льется дождик. Небо платит недоимку.
Жалко, льется не на пашню, а на камень
В тех горбатых переулках, где в обнимку
Мертвецы твои стоят с особняками.
Помнишь дом, где мы не раз с тобой бывали?
На лужайке облысевшей травка вянет,
Не осталось даже праха от развалин,
А меня туда все время что-то тянет.
В этом доме ты когда-то был счастливым,
И элегию читал о Джоне Донне,
И плоды желто-зеленые оливы
У хозяйки смуглолицей ел с ладони.
Где веселая хозяйка? Где маслины?
Нам остался лишь пустырь за поворотом.
Безусловно, позади одни руины,
Но руины все же лучше, чем пустоты.
Только женщине идет непостоянство,
Мы же любим то, что в юности любили.
Кто придумал, что отечество – пространство?
Это мы с тобою родиною были.
Ты мне пишешь, чем в империи томиться,
Лучше жить в глухой провинции у галлов,
Только стоит ли с отъездом торопиться,
Ведь империи сто лет как не бывало.
Рухнул Рим, никто не помнит точной даты.
Вот и спорим, и проводим параллели…
Всюду те же кровопийцы и солдаты,
Кровопийцы и ворюги, мой Валерий.
Лучше сам ты возвращайся, путь недолог.
Мы с женою заждались тебя в столице.
Неужели так уж важно въехать в город
На четверке в триумфальной колеснице?
Мимо каменной стены, священной рощей,
Где стоят легионеры в карауле…
Мне-то кажется, на кухне нашей проще
О Назоне толковать и о Катулле.
Воск застывший на странице старой книги,
Гости, спящие вповалку где попало.
Всюду пепел, на полу огрызок фиги,
На столе вишневый обод от бокала.
А когда отмерит время Хронос гулкий,
Проводить тебя сумеет старый Постум.
Вместе выйдем на последнюю прогулку
И отправимся на твой любимый остров.

2.2007.
ВСЕВОЛОД ЕМЕЛИН
Письма крымского друга.
Тоже, видимо, из Марциала.

Нынче ветрено и пью я тост за тостом
Скоро лето, понаедут сюда бабы
Мне не надо больше сильным быть и рослым
Я могу теперь быть маленьким и слабым.

Алкоголь овладевает моим телом
Развиваются симптомы опьянения
Сколь приятней наблюдать за этим делом
Чем за женщиной в момент совокупленья.

Вот сижу я в ожиданье счета
Здесь не надо лебезить и суетиться
Водки пью я сколько мне охота
Отдыхающих здесь не берут в милицию.

Здесь гуляю босиком по первоцветью
Отрываю лапки мелким насекомым
Как там Путин? Чем он занят? Все «Роснефтью»?
Все «Роснефтью», вероятно, да «Газпромом».

Вон в могиле правоверный мусульманин
Он с неверными сражался на Кавказе
Никогда он не курил и не был пьяным.
Умер сразу, безо всякой эвтаназии.

Вон идет старик веселый, однорукий
Он с четырнадцати лет не просыхает
Схоронил давно жену, детей и внуков
Даже здесь не существует, Постум, правил.

Жизнь играет с нами шахматную партию
Все поделено на два неравных поля
Жить в эпоху суверенной демократии
Лучше в княжестве соседнем, возле моря.

Вдалеке от ихней властной вертикали
От борьбы, что доведет до импотенции
Говоришь, что здесь татары всех достали?
Но татары мне милее, чем чеченцы.

Этот вечер провести с тобой, путана
Я согласен, но давай-ка без соитья
Накачу тебе портвейна два стакана
И могу еще чего-нибудь купить я.

Не дыши ты в мою сторону перегаром
Отверни свое накрашенное рыло
Что бурчишь ты там? Что я мудила старый?
Старый – да, но не согласен, что мудила.

Вот и нам черед подходит склеить ласты
Как сказал мне старый гей, возле палатки:
«Жизнь прошла, словно несбывшаяся сказка»
Взгляд, конечно, в чем-то истинный, но гадкий.

Мой желудок барахлит на юге летом
Хорошо, что здесь два шага до уборной
Как в Ичкерии, мой Постум - или где там?
Навели порядок конституционный?

Приезжай на своем драном «Жигуленке»
Через горы и леса, поля и страны
Выпьем жгучей алычевой самогонки
Закусив ее резиновым рапаном.

А потом, под звуки местного оркестра
Закажу вина с названием «Массандра».
Покажу тебе прославленное место.
Где снимали грустный фильм про Ихтиандра.

Отведу тебя на горку, где руины
Расскажу тебе о подвигах, о древних.
Прочту список кораблей до середины
И спрошу, кто ожидается преемник.

К другу, Постум, твоему, что был активен
Скоро гость придет, по имени Кондратий
Сбережения мои, пол тыщи гривен
Обнаружишь под матрасом, на кровати.

Подходи к пивному бару, что на пристани
И договорись там с мужиками
Для начала, ты им литр горилки выстави
Они вынесут меня вперед ногами.

Мрачный лодочник допившийся до дрожи
Пеленгас в ведре стучит хвостом о донце
Тень деревьев все отчетливей и строже.
За скалу садящееся солнце.

На столе опустошенная бутылка
В небесах плывут созвездия Зодиака
На рассохшейся скамейке Дмитрий Быков
Охуительный роман про Пастернака.

3.1.04.14
ВИКТОР БАЙРАК
Письма столичному другу

Нынче ветрено и волны бьют ритмично.
Скоро май, все зашевелится, забродит.
Смена флагов это даже эротично,
Все ж, какое-то движение в природе.
Мне, конечно, до политики нет дела -
дальше Крыма не пойдешь или Майдана.
Правда, совесть продается лучше тела:
Совесть разная, а тело постоянно.
___
Посылаю тебе ссылки, их немного.
Что там в Киеве? Бунтуют? Не устали?
Как там Дума? Все опять не слава Богу?
Думать – это не стоять на пьедестале.
Я сижу в своем саду, чинил мансарду.
Межсезонье: ни зарплаты, ни туристов.
Из бесплатных развлечений – слет у бардов
А из платных – преферанс у трактористов.
___
Пусть и вправду Симферополь не столица,
но зачем в столичный ряд с курортным рылом.
Если выпало в Империи родиться,
Значит ей и уложить меня в могилу.
Чтоб подальше от России, от Китая.
Чтоб на кладбище за место не бороться.
Говоришь, вам украинцев не хватает?
Ну, а мы тут все почти что инородцы.
___
Вот и прожили мы жизнь. Заметь, без грыжи.
Как сказал мне рав Ишая из Одессы:
"Пролетая, как фанера над Парижем,
Все равно смотрю на ножки стюардессы".
Был в горах. Собрал сморчков два килограмма.
Гриб невзрачный, но питательно и вкусно...
«Президент»,- как говорила моя мама,-
«Должен быть такой же». Как-то стало грустно.
___
Помнишь, мелкая Маруська за забором
Торговала алычевым самогоном?
Ты с ней спал еще... Все, стала прокурором.
Прокурором, и общается с законом.
Приезжай, попьем вина, его здесь валом.
И закуски. Кстати, новая посуда.
Я тогда схожу к татарам за мангалом.
Все равно их скоро выживут отсюда.

___
Скоро друг твой, задержавшийся подросток,
Белым тапкам предпочтет свои ботинки.
У меня тут есть Волошинский набросок.
Этой ценности и хватит на поминки.
Поезжай, коли пропустят на таможне,
Отложи дела, найди себе замену.
Здесь хорошая земля, копать не сложно,
И не верь, когда заламывают цену.
___
Зелень лавра в предвечерней лихорадке,
Полка с книгами, початая бутылка,
стул покинутый, компьютер на зарядке.
Кот разлегся брюхом кверху на подстилке.
Понт шумит и каждый день неповторимо.
Дельтаплан слегка колышется под ветром.
На рассохшейся скамейке житель Крыма.
окий триколор над сельсоветом.

by Joseph Brodsky

From Martial

In this windy day the combs of waves rise steeply.
Everything"s to change as autumn adds some hue.
Colour shift moves you, dear Postum, much more deeply
than your girlfriend does whenever dressed anew.

You take joy in her to some extent precisely-
nothing goes so far as is her wrist or ankle.
How much fun enfolds the bodiless clad nicely:
Being neither hugged nor cheated nor entangled.

Postum, I send off these books for your perusal.
How"s the city? Iron hand or velvet glove?
How"s the Caesar? What"s he up to? Still to ruses?
Still to ruses, I suppose, to cap food love.

With a lantern lit, I sit in my own orchard.
With no girlfriend, nor attendant, nor companion.
In the place of all those prima donnas or chars,
All I can hear is how insects buzz in union.

Over here there lies an Asian merchant; sly though
he had been, the merchant used to keep a low
profile. He died fast: a fever. It"s to ply, though,
his own trade he"d sailed here, not the overthrow.

Laid beside him was the one of legionnaires
who in battle had brought glory to the Empire.
Oft as he might have been killed, he"d reach gray hairs.
Even here one cannot rule on plays as umpire.

Let no hen have anything with going wild
but once chicken-brained you"ll have to share the “grief” side.
If an Empire came to pass when you"re a child,
you"d best live in some wild province at the seaside.

Far away both from a Caesar and a blizzard.
No need paying court or hasting to a campfire.
You"ve said, haven"t you, all the governors embezzled?
But there"s none among embezzlers worth the vampire.

If I stay this downpour in with you, hetaera,
I don"t mind, hang on: to make a corpse that flattens
itself "gainst you pay a sesterce would be nearly
like to render roofs disjoint from their lath battens.

Do you mean I"m dripping wet? Now, where"s the puddle?
Having puddles left behind is not my habit.
Go and get yourself the kind of man to cuddle
and behold him drip upon your quilt and crab it.

Here"s the hill that we are over from the embryo.
An old slave"s said to me next to the barber"s,
“All we can see looking back is only debris.”
Yes, his point is true albeit very barbarous.

Back from foothills, I"ve a large bouquet to handle.
I shall get a large jug, put some water for them...
What"s in Libya, my Postum, is our sandal
there or somewhere else? Could we be waging war there?

Can you, Postum, think of Procurator"s sister?
Slender as she is, her hips are rather portly.
She"d make love with you... She has now made a priestess.
Gracious, Postum, Heavens will give her audience shortly.

Do call by, taste wine with bread. Or plums, a true scent
you may like. Bring word just for my information.
I"ll make you a bed beneath the skies translucent
telling you the name of every constellation.

In a while, your friend, who"s fond of evolution,
will have paid off his arrears to retrogression.
Draw a nest egg from beneath my bedroom cushion,
that"s not big yet meets the funeral procession.

Ride your black mare uptown to the house, above
all, belonging to hetaerae, in the lee
of the wall. Give them the price which they made love
at, the same price for their wailing over me.

Laurel verdure that"s cy près approaching throes.
There"s a door flung open, dusty little window.
Chair unoccupied, bed bare of him who rose.
Cloth which midday sun has permeated into.

Pontos boils behind the black hedge of the elder.
Someone"s ship resists the wind in the euripus.
On the cracked bench there is Plinius the Elder.
Hark, a thrush sings in the thick head of a cypress.

Иосиф Бродский - нобелевский лауреат и один из самых значительных и своеобразных русских поэтов.
Стихотворение «Письма римскому другу» было написано в 1972 году. В заглавии указано «Из Марциала», но это не вольный перевод какой-либо из работ знаменитого древнеримского поэта Марка Валерия Марциала, а самостоятельное произведение по мотивам римской истории.
В стихотворении автор выступает в роли римлянина, живущего в эпоху правления Юлия Цезаря. Из текста стихотворения мы понимаем, что когда-то он жил в столице, знал лично сильных мира сего, но решил уехать в глухую провинцию. Всё, что связывает героя с прежней жизнью – это друг по имени Постум, которому он шлёт письма, рассказывает о своих буднях и расспрашивает о новостях.
Постум является вымышленным адресатом. Слово «постум» (лат. postumus - «посмертный») в Древнем Риме прилагалось к именам людей, родившихся после смерти своих отцов.

ПИСЬМА РИМСКОМУ ДРУГУ
из Марциала

Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемены у подруги.

Посылаю тебе, Постум, эти книги
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.

Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Ввместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.

Здесь лежит купец из Азии, толковым
был купцом он - деловит, но незаметен.

Умер быстро: лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.

Рядом с ним - легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях Империю прославил.
Столько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.

Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.

И от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.

Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела
все равно, что дранку требовать у кровли.

Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я, не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
Он и будет протекать на покрывало

Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум,- или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?

Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.

Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.

Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.

Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.

Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце.
Стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.

Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.

Иосиф Бродский

Иосиф Бродский читает "Письма римскому другу"

Иосиф Бродский представитель творческого круга непризнанных в Советском Союзе поэтов, первые его стихотворения читатели смогли услышать и увидеть на страницах книг только к концу 80-х годов прошлого века.

Одним из таких стихотворений стали «Письма римскому другу» написанные поэтом в марте 1972 года. Всего в нескольких четверостишьях великий поэт современности напоминает людям о том, что жизнь обыденна и скучна, если тратить ее на созерцание мимолетной красоты людей, добывание земных ценностей, зыбкого положения в обществе, но может стать

Прекрасной и осмысленной, как только человек вспомнит о своем умении видеть красоту природы и окружающего мира.

В названии стихотворения добавлена строчка, указывающая в обычном сборнике на перевод, но на самом деле «Письма» не являются переводом стихотворения древнего поэта, скорее всего Бродский пытается уподобить свое творчество Марциалу, который также как и он высмеивал богачей, негу, лень и стремление выслужиться.

Уже от первых строк стихотворения веет грустью о былом, такую грусть навевает осеннее настроение, опустевшая скамейка, опадающая листва в саду, именно в это время главный герой, живущий

В глубокой и тихой провинции, начинает письмо своему другу, обитающему в далекой столице.

В письме он пытается убедить своего, по-видимому, богатого и близкого к власти друга в суетности и мимолетности мира, в том, что наблюдаемая им осенняя природа, смена времен года и облетающая листва куда важнее, чем женские взгляды и платья, примеряемые столичными модницами. Все они обманщицы и более одного взгляда от них добиться не удастся, тогда как природа честна и прекрасна.

Герой рассуждает о сильных мира и вопрошает у друга о положении Цезаря, под которым явно просвечивает имя современной ему власти, а также подчеркивает то, что интриги, плетущиеся при дворе известны всем, в том числе и ему, так мало ими интересующемуся, потому в ответном письме о них писать не стоит.

Центральной темой философских рассуждений поэта являются две эпитафии, одна из которых посвящена богатому купцу, а вторая легионеру. Первый всю жизнь свою провел в спокойствии и умер неожиданно, рассчитывая жить еще долгие годы, второй всю свою жизнь был на краю смерти, но умер от старости. Главный герой этими эпитафиями показывает своему другу и всем читателям стихотворения, что все на земле свершается по воле судьбы и человек, как бы осторожно он не относился к своему здоровью, жизни и благосостоянию смертен.

Каждого ждет своя участь, избежать, которой не получиться ни у кого, в том числе и у самого героя, который доводит свои письма практически до момента смерти. В предпоследнем письме герой просит друга приехать, выпить вина, поболтать в последний раз, советует ему поторопиться, поскольку смерть уже близка. Как заботливый и рачительный человек герой пишет другу также и о том, где припрятал деньги на похороны, которые советует пышно не отмечать, а истратить на гетер, они будут более всего скорбеть о своем постоянном госте.

Заканчивается стихотворение также как и начиналось, то есть с описания природы, но на этот раз без присутствия главного героя, он умер, оставив после себя пустую скамью и томик Старшего Плиния.